Олег АВРАМЕНКО
ПРИНЦ ГАЛЛИИ
(ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН ИЗ ДРУГОЙ РЕАЛЬНОСТИ)

Инночке - солнышку ясному.

От автора

Большинство книг - фантастические истории, которые могли бы случиться.
Сэмюэл Дилэни

По весьма меткому определению Александра Дюма, история для писателя - это
лишь гвоздь в стене, на который он вешает свою картину. Фактически все
произведения исторического жанра (да и не только исторического) в той или
иной мере являются фантастикой, поскольку автор зачастую описывает события,
которые в действительности не происходили, выводит на сцену вымышленных
героев, а реально существовавшим людям приписывает поступки, которых они
никогда не совершали, и слова, которых они никогда не говорили (исключение
представляют лишь документальные произведения, биографии, хроники и т. п. -
но это не совсем художественная литература). В английском языке даже есть
очень удачный термин: ?fiction? - фикция, выдумка, вымысел. ?Fiction? - это
картина, висящая на гвозде, вбитом в стену реальности.
Но что делать, если на нужном участке стены нет свободных гвоздей, да и
места для новой картины маловато? Эта ситуация особенно актуальна для
истории Западной Европы. Еще в XIX веке целая плеяда авторов во главе с
непревзойденными мэтрами жанра Александром Дюма и Вальтером Скоттом
основательно ?прошерстили? все второе тысячелетие; а в XX веке, пожалуй,
лишь Морису Дрюону и Генриху Манну удалось отыскать относительно
свободные ?ниши?. В сложившихся обстоятельствах остается только два выхода
(вернее, три; третий - не писать вовсе). Во-первых, можно вторгнуться в
чужую ?вотчину? и попытаться ниспровергнуть авторитеты - но дело это
неблагодарное и, по моему твердому убеждению, безнадежное. Куда проще и
честнее отойти в сторону и, набравшись терпения, сначала заложить фундамент,
затем возвести на нем новую стену, вбить в нее гвоздь, а уже после этого
вешать свою картину. То есть, создать собственную историю, альтернативную
нашей, но генетически связанную с ней. В конце концов, если придумываешь
героев, то почему бы не дать волю воображению и заодно не придумать всю
историю целиком?.. Собственно, так я и поступил.
В своем романе я не прибегаю к весьма распространенному приему ?привязки?
сюжета к нашей реальности - вроде того, как наш современник попадает в
прошлое и постепенно убеждается в том, что это не то прошлое, о котором он
читал в книгах. Все мои персонажи - дети своего времени, своей эпохи, своей
реальности; они принимают ее такой, какая она есть, и даже в мыслях не
допускают, что история могла бы развиваться по другому сценарию. Я старался
вести повествование в таком ключе, будто пишу для людей из будущего того
мира, где в действительности происходили описываемые мною события. Работая
над книгой, я исходил из предпосылки, что моим гипотетическим читателям
прекрасно известно, что во времена варварства, наступившие после падения
Римской империи, некий Корнелий Юлий Абруцци, ставший затем Великим,
объединил все итальянские земли в одно государство и провозгласил себя
Римским императором, королем Италии, а впоследствии его потомки двинулись на
север, чтобы вновь покорить Европу. Для людей той реальности представляется
само собой разумеющимся, что орды хана Бату никогда не вторгались в
Центральную Европу, поскольку в битве под Переяславом потерпели
сокрушительное поражение и были отброшены на восток. Для них нет ничего
удивительного в том, что Византия так долго и успешно противостояла турецкой
угрозе, а выражение ?латинские завоевания Константинополя? звучит для их
ушей так же дико, как для нас, к примеру, ?походы Александра Македонского на
Норвегию?...
Я мог бы продолжать и дальше, но боюсь, что в таком случае мое
вынужденное предисловие грозит превратиться в сравнительный анализ двух
исторических линий - а это не входит в мои планы. Пускай читатель строит
собственные догадки и предположения на сей счет - если пожелает, конечно. А
ежели нет, то пусть воспринимает написанное как нетрадиционный исторический
роман, где вымышлены не отдельные действующие лица, а все без исключения
персонажи - от слуг и крестьян до королей и пап; где плодом авторского
воображения являются не только конкретные ситуации и жизненные коллизии, но
и события глобального масштаба.
Тем не менее, я полностью отдаю себе отчет в том, что предлагаемый на суд
читателя роман все же сильно адаптирован к нашей действительности. В
частности, это относится к терминологии, некоторым идиоматическим
выражениям, личным именам и географическим названиям. Кроме того, в тексте
упоминаются Боккаччо, Петрарка и Данте, а художника Галеацци кое-кто может
отождествить с Джотто или Микеланджело, хотя они жили в разные времена. С
другой же стороны, какой прок излишне запутывать читателя, говоря, например,
Бордугала и заставлять его постоянно держать в уме, что это не что иное как
Бордо? Здесь я пошел на компромисс, как мне кажется, вполне разумный и
обоснованный. Впрочем, об этом судить самому читателю, а напоследок я просил
бы его отложить в сторону все книги по истории и на время позабыть о них.
Если же для удобства ориентировки ему захочется иметь под рукой карту, то
сгодится и современный атлас мира. А для самых дотошных к тексту прилагаются
генеалогические таблицы и алфавитный список всех действующих лиц.
Итак, иная историческая реальность, середина XV века от Рождества
Христова...

Пролог
ФИЛИПП, ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ВЕСНА

Горы были высокие, а ночное небо над ними - чистое и глубокое. В небе,
окруженная россыпью звезд, медленно и величаво плыла ущербная луна, заливая
призрачным светом громадный древний замок, приютившийся в междугорье, на
высоком холме с пологими склонами, вблизи горной реки, что несла свои
быстрые воды с юга на север - с гор в равнину.
Вокруг замка, на склонах холма и у его подножия, раскинулся город. Как
это часто бывает, замок вельможи, возведенный в глуши, но в стратегически
важном месте, притягивал к себе людей, как магнит притягивает железные
опилки, и постепенно обрастал домами, где селились рыцари и слуги, торговцы
и ремесленники, придворные чины и просто дворяне мелкого пошиба, желавшие
жить по соседству со своим сеньором, дабы не упустить исходящих от него
милостей.
Так и возник этот город между гор. А со временем он стал настолько
большим по тогдашним меркам, что был опоясан внешней крепостной стеной и
глубоким рвом, заполненным проточной водой из реки - всегда чистой и свежей.
От главных городских ворот начиналась широкая, хорошо утоптанная дорога,
которая, извиваясь змеей между соседними холмами, исчезала вдали среди гор.
В этот поздний час и замок, и город спали крепким сном, и дорога была
почти пуста. Лишь один-единственный всадник, молодой человек лет двадцати,
одетый в добротный дорожный костюм, не спеша, будто в нерешительности, ехал
в направлении замка. Время от времени он и вовсе останавливался и
осматривался вокруг. В такие моменты взгляд юноши становился мечтательным и
чуточку грустным, а затаенная нежность в его глазах безошибочно указывала на
то, что этот горный край был его родиной, страной его детства, которую он,
по собственной ли воле, то ли по принуждению, покинул много лет назад и
теперь, после долгого отсутствия, вновь оказался в родных местах, среди
высоких гор, где прошли его детские годы. Тот древний замок на холме вблизи
быстрой горной реки некогда был его домом...

***

Горы те звались Пиренеи, река - Арьеж, замок - Тараскон, а молодой
человек, о котором мы только что говорили, был Филипп Аквитанский, граф
Кантабрии и Андорры. Изредка его называли Коротышкой, ибо был он невысок
ростом, но чаще всего - Красивым или Красавчиком, и прозвище это не
нуждалось в особых комментариях. Филипп действительно был красив; в его
безупречно правильных чертах лица даже самый дотошный взгляд не отыскал бы
ни малейшего изъяна, а его белокурым с золотистым отливом волосам
позавидовала бы черной завистью любая блондинка. Один-единственный упрек
можно было бы сделать в адрес внешности Филиппа - что его красота скорее
девичья, чем мужская, - если бы не волевое выражение его лица и решительный,
порой жесткий и пронзительный взгляд его больших глаз цвета весеннего неба
над Пиренеями. Несмотря на несколько хрупкое телосложение, во всем облике
юноши сквозила необычайная мужественность, начисто отметавшая малейшие
подозрения в какой-либо двуполости.
Всякий раз, когда его называли Красивым, Красавчиком, Филипп
снисходительно улыбался - ему нравилось это прозвище. Однако его улыбка
мигом становилась горькой, когда он слышал свое имя с эпитетом Справедливый
- так звали его отца, герцога...

***

Дон Филипп, герцог Аквитанский, принц Беарнский, маркграф Испанский
<Маркграфство Испанское (или Испанская Марка) - территория, включающая
Каталонию, южную часть Пиренейского перешейка и восточные области
современного Арагона. Не путать с собственно Испанией.>, верховный сюзерен
Мальорки и Минорки, князь-протектор Гаскони и Каталонии, пэр Галлии, был
самым могущественным и грозным из всех галльских вельмож, включая даже
галльского короля. Он владел Гасконью - одной из пяти исторических провинций
Галлии, а также Балеарскими островами в Средиземноморье и почти всей
Каталонией (которая тоже была провинцией Галлии), за исключением графства
Барселонского. Влияние в остальных трех провинциях - Провансе, Лангедоке и
Савойе - делили между собой король, маркиз Готийский, герцог Савойский и
граф Прованский; а в Лангедоке, к тому же, заметную роль играли кастильские
короли, которые владели графством Нарбонн, доставшимся им по наследству от
Матильды Галльской, графини Нарбоннской, которая вышла замуж за короля
Альфонсо XI.
Надо сказать, что в последние сто лет правления династии галльских
Каролингов <Первый король Галлии, Людовик Освободитель (1179 - 1241),
возглавивший борьбу галльских князей против римского владычества, по мужской
линии был потомком франко-германского императора Карла Великого.>, чаще
называемых просто Тулузцами, так как они были из рода графов Тулузских,
королевство Галльское представляло собой весьма шаткое образование. Являясь
по сути союзом самостоятельных княжеств, королевская власть в котором вне
пределов графства Тулуза была чисто номинальной, Галлия находилась в
состоянии неустойчивого равновесия. Вражда меж двумя самыми могущественными
княжескими родами, герцогами Аквитанскими и графами Прованскими, неизменно
передававшаяся от отца к сыну на протяжении вот уже нескольких поколений,
была ничем иным, как борьбой за галльский престол, которая становилась все
ожесточеннее по мере дробления королевского домена на отдельные графства. И
только благодаря поддержке со стороны маркизов Готийских и герцогов
Савойских четырем последним королям Галлии удавалось удержать в своих руках
кормило верховной власти.
Впрочем, к середине пятнадцатого века соперничество за обладание
королевской короной несколько поутихло, но на сей счет никто не питал
никаких иллюзий - это было лишь затишье перед бурей. После смерти в 1444
году неугомонного Людовика VI Прованского молодой король Робер III <Вообще
говоря, для галльского языка, сформировавшегося под сильным итальянским
влиянием, характерно окончание существительных мужского рода на гласные ?о?
и ?е?. Но поскольку в нашей действительности Галлия - это южная Франция,
автор счел целесообразным употреблять мужские галльские имена
преимущественно в французской транскрипции.> учредил опеку над его
малолетним сыном-наследником и до поры до времени избавился от угрозы своему
благополучию с востока. Что же касается Аквитании, то е„ нынешний герцог
никогда не посягал на галльский престол и никогда (за исключением
одного-единственного случая, о чем мы расскажем чуть позже) не вступал в
конфликт с королевской властью.
Вот уже четверть века правил Гасконью и Каталонией герцог Филипп III, и
эти четверть века во всех его владениях царили мир и покой. Не будучи сверх
меры честолюбивым, он вполне довольствовался тем, что имел, и никогда не
смотрел с вожделением на чужие земли. Несчастный в личной жизни, герцог все
свое время, всю свою энергию, все свои способности (благо таковые у него
были, притом незаурядные) посвятил государственным делам. Он отличался
редкостным бескорыстием и обостренным чувством ответственности перед людьми,
Богом, но прежде всего - и что немаловажно - перед собственной совестью. Под
его руководством Гасконь, Каталония и Балеары процветали, росло благополучие
всех его подданных, безжалостно искоренялась преступность, все меньше и
меньше крестьян шло в лесные разбойники - отчасти потому, что это стало
слишком опасным промыслом, но главным образом из-за того, что герцог крепко
держал в узде местное чиновничество, не позволяя ему зарываться и грабить
средь бела дня простой народ. Поэтому неудивительно, что гасконцы и
каталонцы, которые, как и все латиняне, любили награждать своих правителей
меткими прозвищами, называли герцога Филиппа III Аквитанского
Справедливым...

***

Младший сын герцога, тоже Филипп, но прозванный Красивым, Красавчиком за
свою внешность и Коротышкой - за рост, грустно усмехнулся и прошептал с
горечью в голосе:
- Справедливый... Долго же мне пришлось ждать твоей пресловутой
справедливости!
Филипп, наконец, принял решение, развернул свою лошадь и направился прочь
от Тараскона.
"Ну, нет уж! - подумал он, - Перед отцом я предстану в свете дня, а не
под покровом ночи. Пусть он при всех скажет то, что написал мне в письме.
Пускай все знают, что я не блудный сын, воротившийся домой с покаянием,
скорее как раз наоборот... А сейчас...?
Филипп пришпорил лошадь, и она побежала быстрее по широкой дороге,
которая змеей извивалась между холмами и исчезала вдали среди гор. Там,
впереди, в двух часах неспешной езды, находился замок Кастель-Фьеро, родовое
гнездо графов Капсирских, хозяином которого был лучший друг детства Филиппа
и его ровесник Эрнан де Шатофьер.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
МЛАДШИЙ СЫН

Глава I
ФИЛИПП, ШЕСТНАДЦАТАЯ ВЕСНА

Весенний лес купался в последних лучах заходящего солнца. Налетел свежий
ветер, зашумел в кронах деревьев, повеяло приятной прохладой - особенно
приятной после такого знойного дня. Все лесные жители оживились,
приободрились, во весь голос запели птицы, провожая уходящий день, и только
одинокий всадник, заблудившийся в лесу, нисколько не радовался ласковому
вечеру. Отпустив поводья лошади, он раздраженно оглядывался по сторонам, на
лице его застыло выражение растерянности, досады и беспомощности.
Наступление вечера прежде всего значило для него, что приближается ночь. А
перспектива заночевать где-то под деревом совсем не вдохновляла молодого
знатного вельможу - даже очень знатного, судя по его одежде и внешности.
Очевидно, ему была чужда романтика странствующего рыцарства.
"Другого такого дурака, как я, надо еще поискать, - упрекал он себя с
самокритичностью, которую позволял себе лишь в мыслях, да и то изредка. - Уж
если приспичило ехать через лес, взял бы, по крайней мере, проводника. Так
нет же, осел упрямый! Возомнил себя великим следопытом... Теперь уже не
замок дона Фелипе <Фелипе (Felipe) - кастильское произношение имени
Филипп.>, а хоть какую-нибудь лачугу найти, где можно сносно перекусить и
устроиться на ночлег?.
Вельможа лет двадцати пяти удрученно покачал головой. Э, да что и
говорить! Ехал бы по дороге, горя бы не знал. А так, нашелся один олух,
который посоветовал ему поехать через лес, так-де ближе будет, другой олух
(то бишь он сам) последовал этому совету, а ещ„ полторы дюжины олухов,
составлявших его свиту, совсем потеряли голову при виде красавца-оленя и
устроили на него импровизированную облаву. В результате они потерялись... Во
всяком случае, вельможа предпочитал думать, что потерялись дворяне из его
свиты, а не он сам. Такая версия происшедшего позволяла ему сохранить хоть
каплю уважения к себе. Однако придворные не станут разбираться, кто кого
потерял, всем достанется на орехи. И главное, что смеяться будут не в глаза,
а украдкой, за спиной. Вот такие дела. Дела неважнецкие...
"Ох, и задам я им взбучку