|
Теренс Хэнбери Уайт. Книга Мерлина Неопубликованное завершение "Короля былого и грядущего" Перевод с английского С. Ильина Incipit Liber Quintus [Начинается пятая книга] Он немного подумал, а после сказал: "Я нашел, что на многих моих пациентов благотворно влияли зоологические сады. Господину Понтифику я прописал бы курс крупных млекопитающих. Только лучше бы ему не знать, что он созерцает их в лечебных целях..." 1 Нет, это не был епископ Рочестерский. Король отворотился от новопришедшего, не интересуясь его персоной. Слезы, тяжело катившиеся по обвислым щекам, заставляли его стыдиться своего вида, но он чувствовал себя слишком подавленным, чтобы их утирать. Неспособный на большее, он лишь упорно прятал лицо от света. В его теперешнем состоянии уже не имело смысла скрывать старческое горе. Мерлин присел рядом с Артуром и взял его изможденную руку в свои, отчего слезы полились лишь обильнее. Волшебник гладил его по ладони, прижимая большим пальцем синеватые вены, ожидая, когда в них снова воскреснет жизнь. -- Мерлин? -- спросил Король. Казалось, он не удивился. -- Ты мне снишься? -- спросил он. -- Прошлой ночью мне снилось, будто пришел Гавейн с целой командой прекрасных дам. Он сказал, что дамам дозволили сопровождать его, так как при жизни он был их избавителем, и что они пришли предостеречь меня, ибо завтра все мы погибнем. А после того мне приснилось, что я сижу на троне, привязанном наверху колеса, и колесо поворачивается, а я лечу в яму, полную гадов. -- Колесо свершило свой оборот: я снова с тобой. -- А ты какой сон -- дурной? -- спросил Король. -- Если так, не мучай меня. Мерлин все так же держал его за руку. Он поглаживал ее вдоль вен, стараясь заставить их спрятаться в плоть. Он умягчал шелушистую кожу, в мистической сосредоточенности вливая в нее жизнь, понуждая ее вновь обрести упругость. Кончиками пальцев касаясь Артурова тела, он пытался вернуть ему гибкость, облегчая ток крови, возвращая силу и ладность опухшим суставам, и молчал. -- Нет, ты добрый сон, -- сказал Король. -- Хорошо бы, ты мне снился подольше. -- Да я никакой и не сон. Я человек, тот самый, которого ты помнишь. -- Ах, Мерлин, сколько бед случилось со мной с тех пор, как ты нас покинул! Все труды, на которые ты подвигнул меня, оказались напрасными. Вся твоя наука -- обманом. Ничего этого делать не стоило. Нас забудут, и тебя, и меня, словно нас и не было вовсе. -- Забудут? -- переспросил волшебник. В свете свечи было видно, как он, улыбаясь, озирает шатер, словно желая убедиться в истинном существовании его убранства -- мехов, мерцающей кольчуги, гобеленов, пергаментных свитков. -- Жил когда-то Король, -- произнес он, -- о котором писали Ненний и Гальфрид Монмутский. Говорят, что последнему помогал кое в чем архидиакон Оксфордский и даже этот восхитительный олух, Гиральд Валлиец. Брут, Лайамон и вся остальная шатия: сколько вранья они наворотили! Одни уверяли, что он был бриттом, размалеванным синей краской, другие, -- что он в угоду сочинителям норманнских романов красовался в кольчуге. Кое-кто из бестактных германцев облачал его на манер своих занудливых Зигфридов. Одни, вроде твоего приятеля Томаса из Хаттон-Коннерс, одевали его в серебро, другие же, -замечательно романтический елизаветинский автор по имени Хьюгс, к примеру, -- узрели в его истории замечательную любовную коллизию. Затем еще был слепой поэт, норовивший растолковать человечеству пути Господни, этот сравнивал Артура с Адамом, пытаясь понять, который из двух важнее. Примерно а то же время появились великие музыканты -- Перселл, к примеру, а еще позже такие гиганты, как Романтики, и все они непрестанно грезили о нашем Короле. За ними явились люди, давшие ему доспехи, подобные листьям плюща, и поставившие его с друзьями посреди развалин, где ежевика, разрастаясь, овивала их своими плетьми, и они в обморочном трансе падали наземь, стоило лишь легкому ветерку коснуться их губ. Потом еще был один викторианский лорд... Даже людям, вроде бы никаким боком к нему не причастным, и тем было до него дело, -- тому же Обри Бердслею, создавшему иллюстрации к рассказу о нем. А несколько времени погодя объявился и бедный старина Уайт, полагавший, будто мы с тобой воплощали идеи рыцарства. Он уверял, что наше значение кроется в нашей порядочности, в том, как мы противостояли кровожадным помыслам человека. Каким же анахронистом он был, бедолага! Это ведь умудриться надо -- начать с Вильгельма Завоевателя и кончить Войнами Алой и Белой Розы... И еще были люди, обращавшие "Смерть Артура" в разного рода непостижимые колебания, вроде радиоволн, и другие, обитавшие в неоткрытом полушарии и тем не менее почитавшие Артура и Мерлина, которых знали по движущимся картинам, чем-то вроде своих незаконных отцов-основателей. Дело Британии! Разумеется, нас позабудут, Артур, если считать мерой забвения тысячу лет да еще полтысячи, да еще одну тысячу к ним впридачу! -- А Уайт это кто? -- Человек, -- рассеянно ответил волшебник. -- Ты вот посиди, послушай, а я прочитаю тебе кусочек из Киплинга. -- И старик с воодушевлением продекламировал знаменитое место из "Холма Пука": -- "Я видел, как сэр Гюон с отрядом своих челядинцев выступил из Замка Тинтагиль в сторону Ги-Бразиля, встретив грудью юго-западный ветер, и брызги летели над замком, и Кони Холмов теряли разум от страха. Они вышли в минуту затишья, крича тоскливо, как чайки, и шторм отнес их от моря на добрых пять миль, прежде чем им удалось повернуться ему навстречу. То была магия -- самая черная, на какую только способен был Мерлин, и море пылало зеленым огнем, и в белой пене пели русалки. А Кони Холмов под вспышками молний неслись с волны на волну! Вот что творилось здесь в давние времена!" -- Вот тебе только одно описание, -- добавил волшебник, закончив цитату. -- В прозе. Не диво, что Дан под конец закричал: "Восхитительно!" И сказано все это о нас и о наших друзьях. -- Но, учитель, я не понимаю. В растерянности глядя на своего престарелого ученика, волшебник встал. Он перевил бороду в крысиные хвостики, засунул их кончики в рот, подкрутил усы, похрустел суставами пальцев. То, что он сотворил с Королем, наполняло его страхом, ему казалось, что он пытается искусственным дыханием оживить человека, пожалуй, слишком долго пробывшего под водой. Однако, стыда он не испытывал. Ученый и должен без жалости продвигаться вперед, преследуя единственную в мире вещь, имеющую значение, -- Истину. Чуть погодя, он позвал, -- негромко, словно окликая уснувшего: -- Варт? Никакого ответа. -- Король? На этот раз он услышал ответ -- горький ответ: -- Le Roy s'advisera. Все оказалось даже хуже, чем опасался Мерлин. Он снова сел, снова взял вялую руку и заново стал обхаживать Короля. -- Давай-ка попытаем счастья еще раз, -- попросил он. -Нас ведь пока не разбили наголову. -- Что проку от этих попыток? -- Такое у человека занятие -- делать попытки. -- Значит, люди -- попросту остолопы. Старик ответил со всей прямотой: -- Разумеется, остолопы да впридачу еще и злые. Тем-то и интересны старания сделать их лучше. Жертва чародея открыла глаза и устало закрыла их снова. -- Мысль, посетившая тебя перед самым моим приходом, справедлива, Король. Я имею в виду мысль о Homo ferox. Однако и соколы тоже ведь ferae naturae: и это в них самое любопытное. Глаза оставались закрытыми. -- А вот другая твоя мысль, насчет... относительно того, что люди -- машины, вот она неверна. А коли и верна, то это ведь ничего не значит. Потому что, если все мы -- машины, то не о чем и тревожиться. -- Вот это мне понятно. Странно, но он и вправду это понял. Глаза его открылись, да так и остались открытыми. -- Помнишь ангела в Библии, готового пощадить целый город, если в нем отыщется хотя бы единый праведник? И ведь не один отыскался. То же относится и к Homo ferox, Артур, даже сейчас. В глазах, неотрывно глядевших на маячившее перед ними видение, возникло подобие интереса. -- Ты слишком буквально воспринял мои советы, Король. Неверие в первородный грех вовсе не подразумевает веры в первородную добродетель. Оно подразумевает лишь, что не следует верить в абсолютную порочность человека. Человек, быть может, порочен и даже очень порочен, а все же не абсолютно. В противном случае, согласен, любые попытки бессмысленны. Артур произнес, расплывшись в одной из своих ясных улыбок: -- Да, это хороший сон. Надеюсь, он окажется длинным. Его учитель стянул с носа очки, протер их, снова надел и внимательно оглядел старика. За стеклами очков поблескивало удовлетворение. -- Если бы ты, -- сказал он, -- не пережил всего этого, ты бы так ничего и не понял. Никуда не денешься, знание -- вещь наживная. Ну, как ты? -- Бывает и хуже. А ты? -- Отменно. Они обменялись рукопожатием, как если бы только что встретились. -- Побудешь со мной? -- Вообще-то говоря, -- отвечал некромант, звучно сморкаясь, чтобы скрыть ликование, а может быть и раскаяние, -мне и находиться-то здесь не положено. Я просто послан к тебе с приглашением. Он сложил носовой платок и сунул его под шляпу. -- А мыши? -- спросил Король, и глаза его в первый раз чуть заметно блеснули. На секунду кожа у него на лице дрогнула, натянулась, и под нею, быть может, в самых костях, проглянула конопатая, курносая физиономия мальчишки, которого когда-то давно очаровал Архимед. Мерлин с удовольствием стянул с головы колпак. -- Только одна, -- сказал он. -- По-моему, это была мышь, хотя теперь уже толком не скажешь, усохла наполовину. Глянь-ка, а вот и лягушка, я еще летом ее подобрал. Она, бедолага, попала во время засухи под колеса. Силуэт -- само совершенство. Он с удовлетворением ее обозрел, прежде чем сунуть обратно в шляпу, затем уложил ногу на ногу и, поглаживая колено, с таким же удовлетворением обозрел ученика.... Скачать Книга мерлина [Теренс Хэнбери Уайт] |
| эротика картинки |