|
Майкл МУРКОК ПЕС ВОЙНЫ И БОЛЬ МИРА ГЛАВА ПЕРВАЯ Это случилось в год, когда ужасная судьба постигла сельчан и их детей и когда я, впервые встретив Люцифера, был ввергнут в ад, так как Князь Тьмы желал заключить со мной соглашение. До мая 1631 года я командовал нерегулярными соединениями пехоты, в основном состоявшими из поляков, шведов и шотландцев. Я отделился от них после грабежа и уничтожения города Маглебурга, когда мы выступили на стороне армии католических мятежников под предводительством графа Иоганна Барклая Тилли. Тогда нам удалось получить небольшую добычу в оплату за трудную работу, которая удалась благодаря хитрости, заключавшейся в том, что мы пустили по ветру маленькие надувные шары, к которым были привязаны мешочки с порохом и город превратился в огромную пороховую бочку. Мои люди, разгоряченные борьбой и готовые на любые подвиги, хотели и дальше сражаться на стороне мятежников, но им не нравилось обращение с ними самого Тилли, и было решиено с ним распрощаться. Армия Тилли, несмотря на свое мужество и отвагу, обладала скверным вооружением и оснащением, а изменений в этом не предвиделось. Нам же требовалась передышка. Тогда мы направились на юг, к подножию гор Гарца, где и хотели остаться на некоторое время. Со временем я заметил, что кое-кто из моих людей хочет получить несколько больше, чем вышло за компанию, причем за мой счет, и однажды ночью я оседлал коня и продолжил свое путешествие в одиночестве, захватив с собой при этом все продовольствие. Но и после того как я оставил своих людей, долго не удавалось освободиться от ощущения смерти и опустошенности. Мир лежал при смерти и кричал от боли. К полудню я проехал мимо семи виселиц, на которых висели трупы мужчин и женщин, миновал три колеса, где был распят мужчина и ребенок с вывернутыми плечами. Приближаясь к остаткам кола, на котором был сожжен бедняга (ведьма или еретик), я увидел белые кости, проглядывающие сквозь мясо и дерево, и обожженные огнем. И не было ни одного поля, пощаженного огнем, каждый лес в нескольких местах тлел. На дорогах лежал черный след копоти от черного дыма, который, несомненно, появлялся в результате сжигания бесчисленного множества трупов в разграбленных деревнях, селениях, уничтоженных в результате обстрела и осады, и темным был мой путь, освещаемый только огнем сжигаемых деревень и аббатств. Дни были черными или серыми, независимо от того, светило солнце или нет: ночи были красными, как кровь, и белыми от бледной, как труп, луны. Все вокруг было мертво или при смерти. Все было в отчаянии. Жизнь покидала Германию, и, возможно, весь мир-везде были только трупы. Иногда я замечал какое-нибудь оборванное существо, которое пересекало улицу передо мной, шатаясь и спотыкаясь. Часто это оказывалась старуха, и она умирала прежде, чем я подъезжал к ней. На полях сражений даже сами вороны лежали мертвыми в остатках своих трупных пиршеств, еще с кусками гнилого мяса в клювах. Глаза их бессмысленно таращились в пустоту, а может быть и дальше, в бесконечность, где еще могла оставаться надежда. И я начал подозревать, что сам я и мой конь остались единственными еще живыми существами только благодаря счастливой случайности или счастливой судьбе. Если у Господа и было желание уничтожить мир, то именно это сейчас происходило. Я наловчился убивать с легкостью, изяществом, хитрой сноровкой, не сомневаясь. Мое коварство всегда было неожиданным и решительным, когда дело доходило до богатства или совершенствования воинского искусства. Часто я пытал, и сострадание не просыпалось во мне. Я знал, какие нужно предпринимать шаги, чтобы достичь своих целей вне зависимости, шел разговор о меркантильных интересах или о стратегических планах. Я понимал, как надо успокоить жертву, подобно тому, как какой-нибудь пастух успокаивает козу. Я стал блестящим вором скота и зерна, чтобы моим солдатам было что есть, и чтобы они служили мне так долго, насколько это было возможно. Я был действительно хорошим капитаном наемного воинства, рыцарем удачи, которому каждая опасность, будь то чума или оспа, даже не приходила в голову. Я был капитан Ульрих фон Бек и, думается, мне улыбалось счастье. Доспехи, которые я носил-шлем, нагрудный панцирь, поножи и перчатки,-были самвми лучшими, так же, как и просоленная потом рубаха, кожаные штаны и сапоги. Свое оружие я заимствовал у богатых людей, которых мне приходилось убивать: пистолеты, меч, кинжалы и мушкеты-все сработанное лучшими мастерами. А мой конь был рослым и выносливым и стоил дорого. У меня не было шрамов на лице, никаких отметин от болезней, и мое здоровье было таким, что при необходимости я сам мог поддерживать свой авторитет. Люди считали меня хорошим командиром и хорошо служили под моим началом. Я получил заслуженную известность, а с ней и прозвище, которое часто использовалось вместо моего настоящего имени-Пес войны. Говорили, что я рожден для войны, и это мне льстило. Я родился в семье набожного дворянина, живущего в своем родовом замке. Он заботился о своих арендаторах и их благополучии, чтил Бога и высоких господ и был воспитан в понятиях прошлого, если не в традициях греков и римлян, и когда пришел час, по своим мировоззрениям и представлениям был причислен к лютеранской вере. Среди католиков он был известен своим дружелюбием, а однажды он спас одного еврея, которого разбушевавшаяся толпа хотела убить на городской площади. Можно сказать, что он был терпим к любому созданию божьему. Когда мать после рождения моей младшей сестры (я был единственным сыном) умерла во цвете лет, он очень горевал и умолял Бога забрать его вместе с нею на небеса. По прошествии времени горе притупилось, и, следуя божественному велению, он стал заботиться о слабых и бедных и все свои дни тратил на попытки вернуть этих бедняг на путь и стинный. Меня обучали музицированию и танцам, фехтованию и верховой езде так же, как латинскому и греческому языкам. Я был ознакомлен со священным писанием и комментариями к Библии. Обо мне заботились, чтобы я хорошо выглядел, был мужественным и богобоязненным, и каждый человек в замке Бек любил меня. К 1625 году я стал хорошо образованным и убежденным протестантом, лишь отчасти интересующимся интересуется войнами и другими делами, происходящими в мире. Но однажды я критически взглянул на свое существование и с этих позиций решил пересмотреть критически свои взгляды на Господа и все то, что я узнал о нем. Следуя своим убеждениям, я принял участие в военной кампании и был принят на службу к Великому королю Кристиану Датскому, обещавшему тогда помощь бемским протестантам. Под началом короля Кристиана служил целый ряд господ и их слуг-все без сомнения протестанты, почти все набожные. Войско состояло из выходцев из Франции, Швеции, Богемии, Австрии, Польши, России, Венгрии, Фламандрии и других стран, таких, как Испания, и конечно же, представителей почти всех германских земель. Получив порядочную долю разочарования, я был полон презрения к безответственным мечтаниям и выяснил, что мои соратники имеют полный комплект таких недостатков, как врожденная злость, ненависть и безбожность, независимо от того, были ли это принцы, дворяне или крестьяне. К 1626 году я научился лгать так же гладко, как и остальные военачальники, более или менее известные, во имя того, чтобы достичь целей, которых никакими другими путями достичь невозможно. Что касается меня лично, то я не слишком заботился о своем одиночестве и во всем полагался только на удачу. Маглебург, как ничто иное, подтвердил мои взгляды на жизнь: к тому времени, когда мы покинули город, большинство из его тридцати тысяч жителей было уже мертво. Из пяти тысяч выживших практически все были женщинами, и в их судьбе сомневаться не приходилось. Тилли, благодаря своему безумию, разрешил католическим священникам предпринять попытку переженить женщин и мужчин, которых он захватил силой, но все эти старания пропали впустую. Необходимое для продолжения кампании продовольствие сгорело вместе с городом, удалось спасти только вино, и в именно им мои люди заполняли пустоту своих желудков. Разумеется, все они перепились. Маглебург переполняли люди и трупы, и зачастую нельзя было точно определить, где мертвый человек, а где мертвецки пьяный. Среди моих солдат прошел слух, что Фалькенберг, фанатичный протестант, хочет полностью предать город огню, чтобы в нем уже никогда не могли жить католики, но для умирающих и раненых это уже не играло никакой роли. И последующие годы протестантам приходилось представлять маглебурскую "милость"-убежище католикам, но теперь каждый, кто считал Фалькенберга Инициатором поджога, желал ему долгих лет жизни и называл Маглебург протестантской "Лукрецией", которая защищала их честь ценой жизни. Мне все это было безразлично. Вскоре я отдалился от Маглебурга и моих солдат на день пути. Когда я перевалил горы и достиг первых дубовых рощ северных отрогов великих Тюринских лесов, угарная вонь и болезни остались позади. Здесь царил покой. Стояла весна, листья были зелеными, а их аромат вновь и вновь волновал кровь. Меня все еще преследовали картины смерти и хаоса. Тишина лесов казалась мне искусственной. Я все время ожидал засады. Я не давал себе расслабиться, подозревая, что деревья могут скрывать разбойников, или под копытами моего коня в любой момент может открыться яма-ловушка, искусно замаскированная под слоем прелых прошлогодних листьев и упавших сучьев. Предчувствие заставило меня подумать, что смерть и разрушение проникли даже сюда. Но я был благодарен и за такое подобие спокойствия. После того, как в течение двух дней не встретилось никакой опасности, я подметил, что для улучшения самочувствия мне необходимо поспать хотя бы несколько часов. Выспавшись, я с огромным удовольствием перекусил и запил еду чистой ключевой водой, показалавшейся мне необычайно вкусной благодаря тому, что не отдавала трупным запахом, который, к примеру, можно встретить у воды на всем протяжении Эльбы. И все же меня тревожило, что хотя я и старался как можно тише пробираться по лесу, не заметил никаких проявлений жизни... Тишина висела над всем, что окружающим, и я был благодарен провидению за спокойствие моего продвижения. Только стук копыт коня в недвижимом воздухе передавался листьями на деревьях и заставлял их дрожать, так что ветки слегка двигались, создавая некоторое подобие жизни, но и оно наводило на меня мысль о том, что за мной наблюдают. Было тепло, и я посчитал больше чем счастьем снять шлем и нагрудный панцирь, но сдержал себя и заснул во всем облачении, как был, положив руки в перчатках на рукоять меча, готовый выхватить его.... Скачать Пёс войны и боль мира [Майкл Муркок] |
| ключ динамометрический hans Arstools |